Народы Дагестана

Уроки жизни

Учитель... Академик... Руководитель... Общественный человек... Масштабная личность... Отец... Сколько бы ни говорили о М.М. Джамбулатове, ту его часть, которая доступна мне, никогда не объять людям, потому что понять и прочувствовать это может только сын!
Меня одолевают крайне сложные и противоречивые чувства. С одной стороны, я удивляюсь, как хорошо его знали люди. Никого из них нельзя назвать посторонним. Он старался строить со всеми безупречные отношения. Говорил мне: «Когда я уйду, у тебя не будет врагов». Он часто это подчеркивал, видимо, вкладывал в эти слова особый смысл, как бы завещал: «Умей прожить жизнь так, чтобы не нажить врагов».
Я постоянно убеждаюсь в его правоте в том, что даже те люди, которые в силу обстоятельств не смогли понять все величие его натуры, не могут сказать о нем ничего плохого. Родители, родственники отчисленных студентов, считавшие, что можно было поступить с их детьми по-другому, – и они согласны с тем, что он проявлял всемерную заботу о людях.
Я чувствую желание огром¬ного числа людей воздать ему должное через меня. Они смотрят мне в глаза, ищут во мне его черты, хотят сказать, как им его не хватает. Конечно, они попадают в унисон с моим состоянием, но тут вдруг наступает такой момент, что нам оказывается нечего сказать друг другу. И сейчас мне хочется помолчать, потому что говорить о моем отце – значит пересказать судьбу каждого человека, в которой он принял участие. Это займет слишком много времени и поймет это только тот, кто перенес влияние его личности на себя.
Во всем этом моем состоянии осталось мало места для эмоций: те, кто понес большую утрату, понимают, что сочувствие облегчает переживания, но не настолько, чтобы восполнить потерю. И я никак и ничем не смогу заменить ту часть души, которая была заполнена им. Все, что связано с отцом, – вещи, книги, фотографии, друзья, научные труды, все, чего он достиг, – это такой маленький заместитель его, совсем маленький. Я постоянно говорю себе: «Не прилагай усилий найти ему замену». Многие находят замену ушедшим людям, давая их имена новорожденному ребенку, – тоже своеобразный заместитель, но этого недостаточно.
Охватить сегодня то, что я пережил после его ухода, не получится, и я не хочу, чтобы мне сочувствовали. У каждого своя точка зрения на его личность, и каждый раз в ней открывается что-то новое, неизведанное. Я работаю в академии уже третий год, и работа невозможна без постоянной опоры на заложенную им базу, в первую очередь нравственную. Не могу похвастаться позитивной энергией, данной ему от Бога, и не знаю, где взять эту энергию. Но масштаб его личности никогда не раздувался, а прирастал его мыслями и поступками.
Как и всем, ему нравилось, когда говорили о нем и его достижениях. Однако иронично относился к лести, потому что знал, что люди, которые ему льстят, хотят ответной лести или же стремятся получить поощрения, а он этого не любил, так как был человеком самых искренних переживаний. Он умел сопереживать, поддерживать людей и искал взаимности.
В общении с людьми он использовал ключевые фразы, отражавшие его сущность. Он говорил: «Если этот начальник нас не понимает, то своим непониманием он не делает полезного для людей». Всегда на людей смотрел с высокой гражданской, социальной позиции. Причем, не оценивал и не сравнивал их с собой. Он не признавал психологических или материальных «одежд», свойственных людям, понимал только нравственные одежды.
Все, чем он обладал, было удобно и просто. У него было много дорогих костюмов, но он носил один недорогой, к которому привык. Он ничем не хотел выделяться среди других преподавателей, даже несмотря на высокий статус. Когда я хотел отцу подарить машину иностранного производства, он сказал, что не надо, «меня таким не поймут», и ездил на отечественной. Но эта его скромность была не показная, он не формировал ее, она просто была неотъемлемой частью его натуры.
Он удивительным образом умел быть внутренне защищенным, быть одновременно близким к людям и в то же время соблюдать дистанцию. Всегда взывал к разуму. Он словно ждал того момента, когда можно будет рассчитывать только на разум. Я как-то спросил его, как не нажить врагов и как быть с теми, кто не внимает доводам разума: «А как же быть с плохими людьми, нельзя же превратиться в мальчика для битья, подставляя другую щеку?» То, что он мне ответил, я больше ни от кого не слышал: «Другу делай много добра, но и врагу не откажи. Делай и врагу немного добра». И я тысячи раз уверялся в том, что когда удается не поддаться эмоциям, то можно удержать личностную дистанцию в отношениях с такими людьми.
Отец всегда действовал через достоинства людей: он понимал, что доброе никуда из них не девается, и пытался воздействовать через это доброе, никоим образом не унижая человека. Он умел это доброе увидеть, а потом использовать для созидания еще одного добра, и это получалось у него блестяще. Коллеги ректора, его ровесники, люди старше или моложе его моментально признавали в нем идейного руководителя. Административных руководителей вокруг было много, а вот идейных нет. Он крайне дорожил таким признанием.
Меня всегда восхищало отношение отца к женщинам. Ему не нравилось, когда женщина рвалась к административной власти: это совершенно не означало, что женщина не должна быть активной, но, по его убеждению, мужские вопросы должны решаться мужчинами, а женские – женщинами. Он не любил, когда женщина брала на себя инициативу мужчины, и спрашивал себя: «Что случилось с этим мужчиной, который позволил женщине руководить?»
В то же время он разделял мужской темпе¬рамент и мужской ум, и если женщина обладала не мужским темпераментом, а мужским умом, она вызывала у него доверие. Если эта жен¬щина была уважительной к нему, между ними складывались особенные отношения, это не была ни психологическая привязанность, ни физиологическая приязнь: он давал ей почувствовать себя выше, чем женщина, – и мужчиной, и женщиной. Но не любил, когда женское замещается мужским, считал, что женщина должна быть женственной. Для него женщина была воплощением сердечной мягкости, житейской мудрости, хранительницей семейных ценностей, но одновременно и мужества, стойкости, внутренней силы.
Чуда в нем было больше, чем в ком-либо другом. Он для меня как одно из чудес света – пирамида Хеопса, которая тысячелетиями поражает сознание людей. Я до конца не пони¬маю, как она была построена, так же я никогда не смогу понять феномен отца. Он был как эта пирамида, причем, возводя себя по кирпичику, вылепливая себя, он делал это не целенаправленно. Эта пирамида появилась как итог его жизнедеятельности, и я могу описать только то, что происходило внутри нее.
Он много рассказывал мне о своей жизни, и его версии из года в год не менялись. Обычно с возрастом людям свойственно что-то менять с годами в воспоминаниях, но у него этого не было. Он очень любил рассказывать о горцах, и по сути своей он был больше горец, чем многие горцы. В четырнадцатилетнем возрасте он попал фельдшером в Хунзахский район, прошел там суровую школу жизни. В отце воплощалась невероятная энергия горцев: умение жить, быть самим собой, хранить верность клочку родной земли и защищать этот клочок.
Но дома он тоже умел быть настоящим горцем. Он взял от своих родителей все самое лучшее: суровость и жесткость в сочетании с внутренней теплотой и обаянием, помогающими принимать решения, – от отца, доброту и заботливость, которые не мог исчерпать до конца, – от матери.
Он был очень музыкален, что передалось ему по материнской линии (отец матери Алибек был лучшим кумузистом в двух-трех селах, блестяще владел инструментом). Мой отец играл на кумузе, домбре, мандолине, балалайке и обладал тончайшим слухом. Лучшие дагестанские исполнители приходили к нему, вместе с ними он разучивал какие-то аккорды, и все отмечали его талант. У него все получалось, его руки, привыкшие к физическому труду, творили настоящие чудеса. Самое вкусное блюдо, которое мне известно, – приготовленный им калмыцкий чай!
Он не любил рассказывать про войну, с неохотой затрагивал эту тему, когда его просили. В 1941 г. в пятнадцатилетнем возрасте он отправился в числе многих других рыть окопы в Бабаюртовском районе. И там он сумел стать лучшим: свою первую награду он получил на этом трудовом фронте и очень гордился своей медалью «За оборону Кавказа». Позже он ко¬мандовал взводом, боролся с бандитами. У него много было интересных эпизодов, связанных с войной, но никогда он не подчеркивал своего героизма.
Очень любил своего учителя, гордился им. Несмотря на то, что у профессора А.В. Синева было много учеников и последователей, он выделил среди них Магомеда Мамаевича и завещал ему свою библиотеку.
Если прослеживать судьбу отца, то видно, что он везде всего добивался сам: окончил техникум, сам поступил в институт, сам закончил аспирантуру и стал лучшим учеником, сам стал сначала деканом, затем проректором, а потом и ректором. Первый секретарь Дагестанского областного комитета партии, выдающийся государственный деятель, крупный партийный руководитель А.Д. Даниялов поддерживал абсолютный авторитет моего отца.
Отец отлично знал историю. Начиная с момента возникновения республики и до конца правления ее первого президента его собственная история развивалась параллельно с историей дагестанского народа. Он защищал власть во все периоды жизни, и представители власти ценили моего отца, потому что он знал их всех и имел право оценивать их. Он не говорил, кто из руководителей был хуже, он всегда указывал на того, кто был лучше. «По обаянию и внутренней культуре равным Азизу Алиеву не было никого, и я рад, что, будучи 17-летним подростком, прикоснулся к такому выдающемуся человеку», – говорил Магомед Мамаевич.
Так уж сложилось, что руководители Республики Дагестан, которая является аграрной, не обходились без знаний в области сельского хозяйства, и на основе этого формировали свое отношение к нашему учебному заведению. Многие закончили академию: М.М. Магомедов, Ш.И. Шихсаидов, X.И. Шихсаидов и другие.
Находясь в Германии на лечении, отец получал наслаждение, навещая своих знакомых, которые тоже были там. Он не столько любил, чтобы ему уделяли внимание, сколько сам хотел всем уделить внимание, и получал от этого огромное удовольствие.
Если он находился в отъезде, несмотря на самые комфортабельные условия, которые для него создавались, ему не хватало присутствия Разии Исаевны – его супруги и моей мамы. С грустью говорил о том, что ему не хватает еды, которую она готовит, мог позвонить и сказать: «Разия...» и потом молчать, слушая ее. Она всегда понимала его состояние и знала, о чем нужно говорить. Он не умел говорить теплых слов и говорил их крайне редко, но они всегда словно чувствовали друг друга.
Он говорил не для того, чтобы просто сказать, при помощи слов он выражал свое отношение к окружающему миру, давал оценку людям. Он крайне бережно относился к природе – к цветам, полям и вообще ко всему живому, был фантастически наблюдательным, и то, что мы видим невооруженным глазом, он видел как бы в микроскоп. С помощью уникальной наблюдательности он получал от мира больше информации, и в результате этого у него был большой материал для анализа. Сначала он слышал или видел, а потом его мозг обрабатывал полученное. Просто по рукопожатию мог определить, какой перед ним человек, и говорил, что есть безвольные рукопожатия, а есть волевые. Некоторые менее грамотные люди замечали то, что он подмечал сразу, через неделю или месяц. Спустя десять лет, после того как он стал ректором, он мог моментально определить по вошедшему человеку, по какому вопросу он пришел и даже по поводу какого студента. И это проявлялось не только внутри института, где ему знаком был каждый.
Его нервы были постоянно оголены, так остро он чувствовал, но он не становился больным от общения с теми, кто ему неприятен, не перенимал от дурных людей дурное. Потому что сам источал невероятное количество позитивной энергии и старался ее передавать хорошим людям.
Магомед Мамаевич был тонким политиком, которого слушали все, но он никогда не навязывал своего мнения, а у нас ведь большинство людей высказывает мнение для самоутверждения, не более того. Он был очень осторожным и понимал, что на нем лежит колоссальная ответственность и то, что он говорит и делает, нужно основательно взвешивать. Больше всего он боялся совершить безответственный поступок. Был человеком слова, и многие люди пытались и хотели это использовать. Он очень тяжело давал слово. Чем проще человек к нему заходил, чем проще у него была потребность, пусть даже для этого человека она была насущной, тем проще он давал слово, зная, что у этого человека нет злого намерения, умысла.
Сколько я знаю простых людей, его коллег, певцов, спортсменов и других, которым он дал импульс в жизни, но они тогда этого не осознавали. У него был круг обожателей, понимавших, что он дал им толчок, и вернувшихся к нему, чтобы поделиться тем, чего достигли. А он не разделял особой их радости, потому что считал естественным то, что у них все получилось. Обладал редким даром предвидения того, кто будет успешным, а кто нет.
Тот же Хизри Исаевич, пережив и приняв жестокую дисциплину академии, впоследствии сам наладил в правительственном аппарате аналогичную дисциплину, особенно в финансовых вопросах. Воспитывая брата жены, отец должен был учитывать родственные узы, но в итоге требовательность отца сделала свое дело, и последние пятнадцать лет жизни Хизри Исаевич был ближе ему, чем даже я. При этом они умели соблюдать дистанцию между собой, позволявшую разделять их родственные и общественные отношения. Магомед Мамаевич говорил Хизри Исаевичу то, что даже не говорил мне.
Отец всегда подчеркивал: «Я все в жизни получил от Советского Союза». Он любил советскую систему за ее достоинства, зная в то же время о ее недостатках. Когда в период перестройки общества на первом месте оказались псевдорыночные элементы, он говорил, что людей лишили идеологии, а партию заменили чиновничеством, организованное общество превратили в неорганизованное.
Как человек организованный, не мог с этим мириться и попытался сохранить прежнюю модель общества у себя в академии. У него получилось. А когда в стране начала формироваться идеология, академия ее легко восприняла, так как она не утратила нравственности. Руководитель был нравственнен, большинство преподавателей были нравственны, они не утратили внутренней идеологии, построенной на принципах взаимоуважения, доброжелательности, трудолюбия. Академия никогда не выпускала морально разлагающуюся молодежь, в ней не было места бандитам и асоциальным элементам.
Это самое большое, что я мог получить в наследство от отца – нравственно здоровый коллектив, готовый влиться в гражданское общество. И сегодня руководство республики, пришедшее во власть, все социальные и правоохранительные службы знают, что с воспитательным процессом у нас все в порядке. Мы бережем студента от давления чиновничьего отношения и фальшивых идеологий. Магомед Мамаевич заменил коммунистическую идеологию идеологией семьи: в семье есть доверие и все вопросы решаются внутри сообща. У нас интернациональная семья, и здесь не отдают приоритета какой-либо нации.
Отец жив, потому что живо его физическое и духовное наследие. Физическое – в нас, его детях, во мне, и вся боль его утраты для меня и моей матери просто неописуема. Невозможно все о нем рассказать и описать. Очень многие, проживающие в Москве или за рубежом, спрашивают, как он, и когда говоришь, что он ушел из жизни, они каменеют, и в этом выражается их чувство потери.
Я не хочу, чтобы академия становилась моей. Это папин институт, я жил с этим сознанием 52 года. Это его вуз, и тут он жив, и здесь живет его идеология. Мы сохранили самое главное – нравственную основу. Я пришел сюда и обрел естественную экопсихологическую среду, все здесь сверяют время по часам Магомеда Мамаевича.
Моя задача – сделать вуз таким, каким он был в своем расцвете, модернизировать его, сохраняя все лучшее, что было создано отцом!
 

«назад

Фотолента

фотографий: 2

З.М.Джамбулатов, ректор ДГСХА

Категория фото: Личности »

Студенты-активисты ДГСХА им.М.М.Джамбулатова

Категория фото: Личности »
Учредители: Министерство по национальной политике, информации и внешним связям РД и журналистский коллектив